Клава / Телеграммы из детства №4
Я быстро нашел своих. Посчитал: двадцать пять девочек, восемь мальчиков - я девятый. Как обычно мы ворвались в класс, сметая все на своем пути. Рассевшись по местам, мы стали внимательно разглядывать пожилую женщину с напомаженными красной помадой губами, макияжем и выкрашенными в цвет пожара на химическом заводе волосами. В кармане короткого черного платья небрежно торчали очки без одной дужки с висящей вместо нее спутавшейся ниткой.
- Здравствуйте, - обратилась она к нам. - Меня зовут Клавдия Степановна Коробкова. С вами мы будем изучать очень интересную науку математику, позднее алгебру и геометрию. Математика - важнейшая из наук. Без математики нельзя должным образом изучать физику, химию и даже литературу и русский язык.
При этих словах нас просто разорвало от смеха, а ее правильная, с точки зрения «родного и могучего» речь, 
внезапно исчерпала себя. Скрываемое волнение стало заметным. Не обращая на наши бурные эмоции никакого внимания, Клава (а именно такое ей было придумано прозвище) продолжила: «Хотела я вот уйти на пенсию, да коль уж так получилася, доведу теперь и вас до десятого класса, а там и на покой пора».
Позже мы узнали, что Клавдея была родом из деревни Крестики Рязанской области, в Москве оказалась благодаря замужеству за каким-то партийным работником, а в школе, как и многие учителя, и ученики, по блату.
Эти самые «крестики» мы ей и рисовали мелом на очках, когда она оставляла их на столе, а нас, меня и Димку Гончана, по ее выражению «пиздарных» пересаживала на центральный первый ряд, чтобы мы ее внимательней слушали, а она нас лучше видела. Надев очки и обнаружив, что что-то не так, Клава протирала линзы измазанными в мелу пальцами и получались два больших бельма, что всякий раз веселило без меры всех присутствовавших.
С математикой и с самой Клавой у меня сразу не заладилось. Я открыто конфликтовал с ней, бывало еще и хамил, уже твердо решив для себя, что никакими точными науками заниматься не буду ибо только от одного вида учебников кишки просились наружу. Такая вот идиосинкразия... Клава скользила своим пальцем с кривым наманикюренным ногтем по классному журналу, делая вид, что сразу не может определить, кого спрашивать, хотя для себя все отлично знала заранее.
- Пересветов пойдет решать пример.
Над классом пронесся вздох облегчения, я же сделал вид, что не услышал своей фамилии.
- Пересветов! - еще раз повторила она.
- Я!?
- Да, ты!
- Как?
- Да, вот так вот.
- Как это вот так вот? - изобразил я обиду и удивление.
- Иди, решай, кому говорю. Раскакался у меня тут!
Я нехотя поплелся к доске, делая всем отчаянные знаки глазами, чтобы мне подсказывали, но столь необходимая помощь не приходила. С минуту-другую я потоптался на лобном месте, но решить пример было явно без мазы.
- Иди, садись. Глупай-то, вот глупай-то! Такую простоту решить не может. Два тебе!
- Большое спасибо.
- А нахальнай-то, пиздарнай-то! Как отвечает, - заводится Клава. Циник, иждивенец, чтоб родители завтра в школе были!
Я хорошо помню, как отец занимался моим воспитанием. Происходило это следующим образом. Два раза в году, чаще у него в силу постоянных командировок не получалось, после первого и второго полугодия он брал мой дневник, с вырванными и замененными страницами соответственно, внимательно просматривал его, тут же по ходу требовал пояснений, а затем делал разбор полета часа на полтора-два. В такие моменты мне казалось, что было бы предпочтительней, если бы он взял ремень и просто меня высек, не говоря ни слова. Впрочем, за всю жизнь это было лишь однажды.
Еще, будучи совсем ребенком, я отпросился погулять до прихода гостей в праздничном костюме, а когда вернулся в разодранной и измазанной одежде и зашел в комнату, где все уже собрались, отцовские нервы не выдержали, он тут же сгреб меня в охапку и отнес в соседнюю комнату на экзекуцию. Мама же никогда меня не наказывала и только для острастки брала все тот же ремень, когда я отказывался спать днем. Она клала его рядом с собой таким образом, чтобы я мог хорошо видеть эту широкую офицерскую портупею, и я тут же закрывал глаза и начинал ровно дышать, притворяясь, что засыпаю. Мама уходила, а я вскакивал с постели и снова начинал стоять на ушах.
- Пиздельник, - снова заводится Клава. - Учиться совсем не хочет. Я вот позвоню твоему папаше на работу, чтобы там обсудили твое поведение, чтоб тебя из школы выгнали, а его самого с работы. Она подходит к занавеске и вытирает об нее руки. - Давай его телефон.
Я диктую номер.
- А теперь выйди из класса! - уже в бешенстве орет она на меня.
Я прикрываю дверь с обратной стороны, но оставляю щелочку, чтобы послушать, что будет дальше.
- Саня Гордеев сидит и ржет.
- А ты чё скалишься, пиздельник, - нападает на него Клава. Твоего отца такая же участь ждет, понял?
- Он у меня за границей.
На следующий урок приходит завуч и объявляет всему классу, что дирекция школы будет ходатайствовать перед МИД СССР с целью срочного возвращения отца Гордеева из загранкомандировки с целью перевоспитания сына. Полный бред!
Конечно же, Клава была явно инородным телом в среде наших преподавателей, многих из которых мы очень 
любили и признательны им до сих пор. Это были настоящие интеллигенты. Таких людей уже давно не делают. А тут человек из темной глубинки, «вознесшийся» до привычных среди партийных деятелей окриков и вечного стремления всех наказать, снять, поставить на вид. Разительный контраст с остальными и, в первую очередь, с самим директором Яковом Степановичем Кильдишевым, которому школа во многом обязана своим былым авторитетом.
Чего стоили только одни стажировки для старшеклассников, когда все, вне зависимости от своих собственных успехов отправлялись на месяц-полтора во Францию, дабы там совершенствоваться в знании языка. (В наше время ездили уже только отдельные активисты-комсомольцы, да сама новая директриса Раиса Землякова, не понимавшая по-французски ни единого слова, всякий раз скалившая зубы во время переговоров с французами, еще до того как ей что-либо успеют перевести). Казалось, что Яков Степанович знал всех учеников по именам и фамилиям, а когда ему встречались дети из младших классов, он, раскланиваясь перед ними, расплывался в широченной и добродушной улыбке, к своему приветствию обязательно добавлял «дорогие» и прижимал к себе, как родных. Когда пятнадцать лет спустя после окончания школы я случайно встретил его у станции метро «Проспект Мира», он был уже глубоко пожилым человеком. «Извините, что я не сразу узнал вас, - сказал он мне. - Сами понимаете, ведь, сколько вас было, да и времени прошло немало». Он протянул мне руку и в его глазах появился такой же теплый огонек, как и тогда, когда он здоровался с первоклашками. Мы обменялись присущими моменту вопросами и ответами, а потом я еще долго смотрел как Яков Степанович медленно, с трудом идет по улице, до тех пор, пока его небольшая и уже сгорбившаяся фигура не затерялась в потоке вышедших из метро людей.
Встретилась мне однажды и Клава. Хорошо, что к тому времени я уже полностью затормозил. Она вылетела словно вихрь из арки того дома, где некогда находилось кафе-мороженое «Чебурашка», впоследствии ставшее местом модной тусовки для всех окрестных раздолбаев, а ныне очередным дорогостоящим заведением. Глаза злые неподвижные, как будто в них забиты гвозди. В руках, зацепившиеся за бампер моего автомобиля тяжеленные сумки с продуктами. «Понаставили тут!» - буркнула она себе под нос. Я подумал о том, что надо бы было выйти и что-нибудь сказать, извиниться за то, что все в молодые годы действительно от недостатка ума, от какой-то дикой нетерпимости, но потом передумал. Глядя, как она несется по улице, понял, что за ней не угнаться.
Телеграммы из детства №1; №2; №3
Автор: © Вадим Пересветов
|
|
3 балла
3 голоса |
добавить в избранное
|
|
подписаться
на комментарии
|
пожаловаться
|
Эту статью оценили читатели
Сказать спасибо автору за статью
Комментарии
Добавить комментарий
Что бы добавить комментарий Вам надо авторизоваться на сайте.
colnceнаписано месяц назад
