Одноклассникам. ру от одноклассников. тчк / Телеграммы из детства №1

INTRO
Когда человеку уже за сорок, то он вряд ли во всех подробностях помнит, каким он был в детстве и своей ранней юности. Тем более, когда вся последующая после «трудного» возраста жизнь измеряется в формате год за три, человеческий «хард-диск» не выдерживает и безжалостно, не спросясь хозяина, сбрасывает в trash многое, что в принципе уже не имеет никакого значения, но необходимо хотя бы для того, чтобы лучше понимать своих собственных детей. И как ни крути, в этом контексте всякая бредовая мелочь оказывается важной, в том числе и для себя самого. Ведь «все возвращается на круги своя», несмотря на то, что время вносит свои безжалостные коррективы.

буквоед нет худа без добра А еще «нет худа без добра». И отсутствие у автора этих строк даже тончайшего намека на симпатии к точным наукам, сыграло определенную роль. Именно на столь нелюбимых мною уроках алгебры и геометрии, физики и химии я начал записывать все, что помнил, включая свои в крайней степени смешные и наивные переживания и нелепые рассуждения. То есть, все то, что могло бы отчасти составить по образному выражению Жан-Поль Сартра «тесную скорлупу ранних детских лет, из которой мало-помалу вылупляешься, но так и не сбрасываешь ее окончательно». Родители, школа, друзья, первая любовь, переживания за каждый прожитый день... К детской мозаике добавились разные, в том числе и хулиганские, более поздние эпизоды. Затем все это слилось воедино, и было громко названо КНИГОЙ!

Однажды, когда я извлек все это напечатанное еще на пишущей машинке (никаких компьютеров в наше время не было, да и сами машинки были далеко не у всех) из ящика стола, и перечитал, то очень долго потешался над самим собой. Кое-что я немедленно разорвал на мелкие клочки, вдоволь накормив ими мусорное ведро.

А потом подумал: а что если, не меняя примитивности не всегда связанных между собой сюжетов и малозначимых диалогов, навести на оставшиеся и уже пожелтевшие записки соответствующий марафет и с небольшими лирическими отступлениями с высоты сегодняшнего дня создать некую временную эклектику (где пост-юношеское выделено курсивом)? И, наконец, опубликовать их в качестве неподдающегося классификации «эйсид чтива» (что-то вроде музыки «Orbit Experience»), абсолютно не претендующего на роль литературного произведения и адресованного крайне узкому кругу лиц, в основном тем, кто указан в нижеследующем повествовании (фамилии некоторых из героев намеренно изменены). Просто так, чтоб было. Опубликовал же мой коллега и приятель Леша Вишневецкий свои «33 рассказа про любовь» с главным героем Витей Лихоборским, за которым легко угадывается сам автор карманного бестселлера, к портрету которого я легко смог бы добавить еще несколько смачных штрихов. И проглотил читатель это крайне юморное блюдо, не подавился. Как впрочем, и я, потому что моя жизнь в определенный период мало чем отличалась от жизни Лихоборского, разве что именами друзей-приятелей и количеством выпитых спиртных напитков.

Так что, если «Телеграммы из детства» придутся по вкусу как самый затрапезный винегрет после трехдневного голодания, значит, и мой труд был не напрасен. Ни тогда, когда я судорожно сжимал в запотевшей руке дешевую шариковую ручку, пряча под партой мелко исписанные страницы, ни тогда, когда отдавал сэкономленные на завтраках деньги на их перепечатку машинистке Даше, почему-то обозвавшей мою книгу злой. Ни тогда, когда сидел за «Макинтошем» и редактировал «старые» слова, вместо того, чтобы написать новые и заработать денег. За что отдельное спасибо моей жене Светлане, и родившейся «под елочку» доченьке Анастасии, нередко дававшей папе возможность сосредоточиться на двадцать-тридцать минут в день.

ВЗРОСЛАЯ НОСТАЛЬГИЯ
перо писателя
Начало шестидесятых... Кажется, не так давно все это было. Деревянный двухэтажный дом на Средней Переяславской. Резное крыльцо парадного входа. Каменная, местами развалившаяся и отполированная до блеска стоптанными башмаками жильцов коммуналки, и чугунная винтовая, со стороны «черного» входа, лестницы. И та и другая ведут в квартиру, куда меня привезли сразу после роддома.

Помимо вечно ругавшихся между собой бабушкиных сестер, в доме жил двоюрный брат матери Лева, хороший человек, уступивший нам на время еще один далеко не лишний угол. Из начищенного до блеска медного крана на кухне, течет только холодная вода. Нет бойлеров, «тайгеров», «фэйри», справляющихся с засорами в унитазе и раковине «харпиков» и прочих премудростей. Соперничающие между собой в скорости мытья посуды, Вилла Рива и Вилла Баджио несказанно далеки во всех отношениях. Зато рядом, через шумный Проспект Мира с почти монументальными, дразнящими охрой зданиями, в Банном переулке, те самые бани, в которые мы теперь ходим по праздникам, считая за редкую удачу попариться с веничком в хорошей компании. Гордо восседая в детских санках, я путешествовал в Банный и из Банного каждый четверг, всякий раз приставая к отцу с расспросами после увиденного. Будь то наколотые на двух ягодицах черти, при ходьбе бросающие лопатами уголь в расположенную аккурат посередине топку, или же тривиальный портрет Сталина во всю грудь и парад на Красной Площади на спине.

Не было отопления - эка беда! В огороженном глухим частоколом дворе, вся ландшафтная архитектура которого состояла из скрипучих качелей, нескольких яблонь, неизменных акаций, да выступавших в роли невостребованных экспонатов для музея Мадам Тюссо старух, стоял большой сарай с дровами. Холодно - принес дров побольше, градус высокий - перестал топить печь вовсе. Не надо было звонить корчащим из себя больших начальников диспетчерам в ЖЭК или РЭУ (считающих, что после прозябания в Кислодрыщенске жизнь в Москве действительно удалась и теперь можно хамить ее коренным жителям). Не надо было терпеть пробную топку в тлеющем теплом и желтыми листьями сентябре и замерзать в ненастье до официальной отмашки всем котельщикам города. Когда смолкал гомон Рижского рынка, и эхо колоколов стоящей напротив церкви неспешно уплывало поближе к Богу, когда гасли последние огни дипломатического корпуса по соседству, на темных улочках раздавался воровской пересвист, скрипело железо; перепрыгивая с крыши на крышу, урки с добычей «уходили» через слуховые окна.

В этом старческом постанывании кровли, жалобном писке проржавленных петель и закодированных звуках, рядом с большой городской артерией продолжала свою жизнь Переяславка и Москва Гиляровского (a propos, улица, названная его именем почти по соседству), одного из самых почитаемых мной соотечественников и коллег по журналистскому цеху. Его книги и до сих пор - лучшие учебники жизни. Прочтите и убедитесь в этом сами.

Все там же, через Проспект Мира, в Больничном переулке, врезавшись в землю буквой «П», до сих пор стоит школа, в которую я ходил, а позднее и ездил с городской окраины все десять лет. О том, что она когда-то была лучшей специальной французской школой на территории одиннадцати часовых поясов, носила гордое имя страшно занудного писателя Ромена Роллана и ее, еще задолго до своего официального визита в нашу страну, посещала английская Королева, знают уже немногие.

«Мы не принимаем детей наших бывших учеников», - сухо отрезала новая директриса моей однокласснице, Лизе Варфоломеевой, когда та пришла с одной из своих дочерей. Непривыкшие к хамству, родители идут со своими чадами в другое место или же обратно через дорогу в Художественный лицей. Его директор, тоже наш одноклассник, сын известной актрисы Людмилы Ивановой, Ваня Миляев, привык видеть в человеке человека. Когда-то мы посмеивались над его картинами, на тему обозренной с разных сторон, уже упомянутой церкви и неисчерпаемого и столь же вольно трактуемого космоса (не Гречко, чай!). Кто б мог подумать, но картины Миляева со временем были экспонированы в городе, где Эйфель воткнул в землю свою гениальную ажурную железку, обессмертив свое имя, а вместе с ним и саму страну триколора.

Многие из одноклассников давно живут за границей. Все в той же, на ровном месте снобистской и двуличной Франции, бюргерской, объединенной за взятку, Германии, кипящей страстями вокруг корриды и басков Испании, обобравших весь мир и вконец обнаглевших Штатах, зажавшем земли у палестинцев Израиле...

Я и сам часто примерялся к разным городам и странам. Видел себя жителем относительно тихого почти деревенского Асунсьона, приютившего цвет белого офицерства, а позже уцелевших черно-коричневых, шумного «сидади маравильоса» («волшебного города») Рио-де-Жанейро, с «силиконовыми» красавицами на карнавалах и явным призраком вич-инфекции, спрятавшегося в горах, тронутого «черным ветром долины Эмпорда», Кадакеса, сказочной и горделивой Ронды. Камень за камнем ощупывал острова Мальтийских рыцарей, коим плаксивая старушка-Европа обязана одеждой без хеджабов. (Правда, время без боя внесло свои коррективы). Обнимался с пробковыми деревьями в Португалии, присматривал виды в Греческой Глифаде и либеральном исламском Тунисе, в окрестностях Зальцбурга топтал черными лакированными ботинками белый как саван австрийский снег. Я уже почти представлял, как выглядит мой собственный дом в шумной Касабланке или тихой Вальдемосе, но при этом всегда четко помнил свои истинные природные координаты.

Биоритм Москвы - города, со временем ставшего истинным космополитом, пульсирует в висках, горячит кровь. старый трамвай Москва Сильно подпорченный западными ценностями менталитет российского народа, все равно остается привлекательней образа мыслей других людей, населяющих нашу планету. Когда долго отсутствую, испытываю огромный душевный дискомфорт. Болею, иногда кажется, что физически... По возвращении радуюсь буквально всем, кроме неуравновешенных братков (это я про девяностые) и многочисленных гостей столицы, которых в город, в общем-то, никто и не звал.

Дом на Переяславке уже давно остался лишь в воспоминаниях молодого поколения его жильцов, да того же Миляева, который иногда глядючи из своего кабинета, вытягивает руку со стопариком водки, распрямляет больше похожий на «Деловой» карандаш, указательный палец и объясняет несведущим: «А, Перес-то, вот здесь жил!»

После этого совсем короткого, но эмоционального замечания я не решаюсь для себя определить, что в этой сентенции важнее: «Перес», то есть я, или «здесь». Лет двадцать пять назад я, не задумываясь, выбрал бы первое, ибо многое было, как принято выражаться, спереди. Теперь твердо знаю - второе, хотя по-прежнему хотелось бы думать и о том и о другом одновременно. Сейчас на месте моего родного дома - двор тривиальной жилой «коробки», вокруг которой я обычно делаю круг почета, когда двигаюсь на автомобиле в сторону Рижской эстакады, вспоминая город трамваев и голубятен. С ним грустно прощаться, но мы не в силах изменить течение времени и прихоти городских властей.
Телеграммы из детства №2