Пионэр / Телеграммы из детства №3

В классе царит необыкновенное оживление: завтра начинаются летние каникулы! Такое впечатление, что растревожен и никак не может успокоиться большой пчелиный рой. Оживляж достигает пароксизма, когда я просовываю в дверь свою обритую наголо голову. От взрыва хохота вибрируют оконные стекла, слетает лежащая на краю доски пыльная тряпка, а несколько человек деланно валятся со стульев на пол.
Со всех сторон летят вопросы: «Откуда сбежал, Перес? За что сидел?», обидные сравнения с легендарным героем гражданской войны Котовским и прочие дурацкие прибаутки типа «Лысый, лысый, иди по-пы-сый!» Девчонки, те вообще хохотали до слез, а некоторые из них участливо гладили меня по голове. Впрочем, как только преподавательница вошла в класс все моментально закончилось и ее монотонный голос словно нехотя прорезал внезапно наступившую тишину. Я даже не пытался прислушиваться к нему. Я смотрел в окно и вспоминал прошлое лето.

Мы с бабушкой в Эстонии, в райском месте под названием Кясьму. Благоухающие хвоей леса, холодное величественное море, чайки на беспорядочно разбросанных валунах, источающие густой смоляной запах перевернутые вверх дном лодки на берегу, дым из коптильни рыбака по соседству... Мой день рождения, торт с цифрой 9, надувной цеппелин и большой букет цветов из сада хозяев, у которых моя бабушка, мамина мама Александра Ивановна Попова, много лет снимала комнату и террасу.

Бабушку я до сих пор вижу как живую. Вот она всегда скромно, но очень аккуратно и со вкусом одетая, красивая, выдержанная. «Пионэр», «пенсионэр» и «музэй», - это из ее лексикона. «Ба, дай мне носовой платок, я хочу высморкаться». «Да что ты, внучек, - отвечает она на мою просьбу, - разве так можно выражаться! Надо говорить - не высморкаться, а я хочу освободить нос».
Она все делала хорошо. Несмотря на скромную зарплату, а затем на более чем скромную трудовую пенсию, всегда держалась с большим достоинством. Комната в коммуналке на первом этаже, - вот все что после нашей Переяславки смогли дать ей на старости лет, вдове погибшего в безумном пекле Сталинграда героя.
Дед Павел, был крупным специалистом по турбинам и ему предназначалась бронь, которой незаслуженно воспользовался другой человек. Впрочем, он за нее и не думал «цепляться», а как истинный гражданин и патриот своей страны ушел на фронт, до этого имея о солдатских сапогах и об оружии весьма поверхностное представление. (Из официального письма: Уважаемая Александра Ивановна! Имя Вашего мужа рядового 260 стрелковой дивизии 1028 стрелкового полка Попова Павла Павловича увековечено в памятных списках погибших героев Сталинградской битвы, которые бережно хранятся в одном из отделов дирекции мемориала. В зале Воинской Славы памятника- ансамбля на 34-х символических траурных знаменах значатся только 7200 имен погибших участников Сталинградской битвы. Они олицетворяют память всех павших в этой великой битве. Имена остальных погибших героев заносятся в памятные списки дирекции мемориала. 260 стрелковая дивизия входила в состав 1-ой гвардейской армии Донского фронта, а с ноября 1942 года – в состав 24-ой армии того же фронта. Командовал дивизией полковник Мирошниченко Г.К. Директор Дирекции памятника-ансамбля Героям Сталинградской Битвы Т.Р.Пекарский).
После смерти Павла Павловича бабушка замуж так и не вышла. Умерла она вследствие неудачной операции, «зарезанная» на хирургическом столе районной больницы.
Долгое время, как живая память о ней, в нашем доме жил пес Митя, однажды приблудившийся к Александре Ивановне, но затем выбравший в качестве своей будущей хозяйки мою маму. Помню, в тот день в Институте нам раздавали темы для домашнего сочинения и мне досталась: «Как я воспитывал четвероногого друга». «Но, у меня никогда не было ни одного животного! - пробовал возражать я, - и вообще эта тема больше подходит для детского сада, а не для будущих переводчиков». «Ничего, ничего, попросите рассказать что-нибудь об этом ваших товарищей, у которых есть кошка или собака, - растянулась в ехидной улыбке преподаватель французского Любовь Гавриловна Шофа, - можете почитать соответствующую литературу. В конце концов, это важно с точки зрения расширения лексического запаса иностранного языка». Каково было мое удивление, когда вернувшись домой поздно вечером, я вдруг увидел метнувшийся от двери в комнату маленький рыжий комочек с обрубленным хвостом. Я сделал удивленной лицо. «У нас теперь собака, - сказала мама и просияла улыбкой, - назовем ее Микки, как ту собаку, что была в Эстонии». Митя без всяких телефонных звонков лучше всех знал, когда бабушка приедет к нам домой и минут за пятнадцать до ее прихода уже в ожидании лежал у порога. Также он очень любил ездить к ней в гости на трамвае, облаивая через окно огромных кобелей.

Долгожданный звонок слился с радостными криками и воплями стремительно выбегавших на улицу одноклассников. Впереди всех, перелетая через половину ступеней или скользя по перилам, летел Антошка Азаров, за ним почти не отрываясь Ленка Рукина. Сотрясая пространство, и тяжело посапывая, стараясь не отставать насколько это возможно, бежал Гвинда.
- Ну, покеда, - уже на улице говорит мне Андрюха, протягивая пухлую руку, - в следующем году меня здесь уже больше не будет. Надоело все, до чертиков опротивело. Перехожу в другую школу.
- И я тоже, - почти кричит Азаров.
- Что тоже? – удивленно спрашиваю я.
- Ухожу, так вот.
- Счастливо оставаться, - говорят они мне и быстро шагают в сторону метро, размахивая портфелями и мешками со сменной обувью в разные стороны.

Июнь и июль пришлось провести дома. А в августе родители отправили меня в пионерский лагерь в Евпаторию. Я блаженствую под ритмичный перестук колес, балдея только от одной мысли, что целый месяц можно не слышать вечные отцовские «Поставь тапочки на место! Почему разбросаны учебники?» и прочие назидания по мелочам, которые, хлебом его не корми, он любил делать просто ежеминутно.

Поезд пролетает мимо станции Тарусская. В двадцати минутах ходьбы от платформы на участке почти в четверть гектара стоит старый деревенский дом. В нем после Великой и кровавой Октябрьской революции живет мать отца - Лидия Михайловна Цуварева. Она постоянно вспоминает себя еще при, таскавших над ней зонтик, гувернантках и ворчит на советскую власть. Занимавшиеся рыбным промыслом, частным извозом и владевшие смолокуренными заводами в Архангельске ближайшие родственники Лидии Михайловны смотались (и правильно сделали) от большевиков подальше в Америку. О том, что в трудные годы пришлось распроститься со всем семейным богатством, остатки которого в виде украшений и дорогой посуды, менялись на хлеб и крупу, Лидия Михайловна говорила реже, потому что это состояние для нее было, мягко говоря, менее предпочтительным. Волею судеб она научилась со смыслом «ковыряться в земле» и всю оставшуюся жизнь провела в саду и в огороде. Соседей она не любила и общению с ними предпочитала до самой глубокой старости пятьдесят грамм коньячку и беседы со своей любимой курицей, которая часто сиживала у нее на локте и, казалось, внимала ее речам.

Дед – Константин Михайлович Пересветов - Потомственный заслуженный гражданин России, получивший это звание по наследству, в 37-м уничтожил свидетельство, чтобы избежать расстрела, но прожил немного и его я уже не застал. Но остались фотографии, на которых Константин Михайлович запечатлен полным благородства, в безукоризненном костюме и он же, но уже в худые времена, в свитере и кирзачах.
По рассказам отца, он был интеллигентным и хорошо образованным человеком, любил литературу и преферанс, частенько в компании НКВДэшников, которым почему-то нравилось ходить к нему в гости. Дед не пил и не курил (очень редко позволял себе хорошую сигару), никогда ни на кого не повышал голос, очень многое носил в себе. Спасаясь от репрессий, строивший железные дороги необъятной страны, дед уехал в Тульскую область и поступил мастером на станцию, где и добывал свой хлеб насущный в поте лица, чтобы прокормить четверых детей, один из которых, Викторин, умер в раннем возрасте. Когда старший сын, мой отец, участник Великой Отечественной Войны Валерий Константинович, стал в 42 года полковником Генерального штаба СССР, завистники из числа все тех же военных, прислали кляузу, что Константин Михайлович во время этой самой войны вешал в лесу партизан. Тогда у отца случился первый инсульт. В работе батя развивал астрономическую энергию. В один год, летая в командировки, он провел в воздухе времени больше чем на земле. Количество городов и селений, в которых он побывал, исчислялось тысячами. Уже в достаточно зрелом возрасте он «отметился» в Афганистане, за что получил Орден Красной Звезды. В последние годы своей жизни отец писал книгу об истории Военно-транспортной авиации, но не успел доредактировать с десяток страниц. Изношенное сердце остановилось окончательно. Я придумал к ней красивое название «Сначала были самолеты…», а сестра издала ее за собственный счет. Но ВТА она оказалась не нужна. На предложение выкупить хоть часть тиража в штабе ответили, что они бедные и денег у них нет.

Проходит день, за ним ночь и поезд влетает в утро, в свете которого мелькают платформы местного значения и крупные станции, где состав останавливается всего на несколько минут. Такие платформы пестрят овощами и фруктами, традиционным салом и семечками... В гомоне привокзальной речи превалирует хохляцкое «гыканье» и слова с неправильным ударением (поняла, не поняла), придающим особое «очарование» русскому языку.

В Евпатории мы садимся в автобус, едем по местным, раскаленным от солнца, дорогам и торжественно, под звуки духового оркестра въезжаем на территорию пионерского лагеря. После построения всех отправляют на взвешивание, во время которого я даже не успеваю ничего вытащить из карманов, в коих в младые годы таскается много всего громоздкого и как кажется столь необходимого, что может постоянно храниться только при себе. (Вспомним классика: «Зачем мальчишкам карманы...»). Врач посмотрел на меня поверх очков, почему-то вздохнул и снисходительно махнул рукой: «Свободен»! Нас развели по корпусам и зачитали лагерный распорядок.
- Як в казарме, - вслух пошутил один хохол, после чего немедленно был отправлен убирать мусор.
- Подъем и зарядка, - пояснял воспитатель, - обязательны для всех без исключения. Далее уборка или дежурство, - это зависит, обед, тихий час - обязательно, купание на море, ужин. Вечером просмотр кинофильма или танцы.
- Вы будете участвовать, - подхватывает с придыханием пионервожатая, в интереснейших культмассовых мероприятиях, таких как «Праздник строя и песни», «Инсценировка политической песни», игра «Зарница».
Лица совсем юных пионеров грустнеют и вытягиваются.
- Я собственноручно буду отрывать головы, - заключает директор под наши недоуменные взгляды, - всем нарушителям дисциплины, а также лицам покинувшим территорию лагеря без моего на то ведома.

Нам дали день на отдых, потому что со следующего дня мы должны были учиться маршировать. Сорок хлюпиков шагали кто левой, кто правой по маршруту столовая-корпус-столовая, орали, словно лужеными глотками девиз, речевку и отрядную песню. На счет три-четыре остановка. «Горох! - глупо улыбаясь, произносит вожатая свое любимое слово. - Придется пройтись еще раз». И так каждый божий день.
Зато как бы мы не уставали, в столовую летели как на крыльях. Но сев за стол страстное, почти непреодолимое желание чего-нибудь поесть, всякий раз быстро остывало. Еда была невкусной и почти холодной, так как ее раскладывали заранее. Пропуском для выхода из столовой служила пустая тарелка, а в карманах не должно было быть хлеба. Народ шел на невиданные ухищрения. Правда мест в немногочисленных горшках с растениями не хватало, и необходимость съесть все до конца провоцировала настоящее варварство, когда едой просто бросались друг в друга. Чтобы заглушить голод пионеры все-таки уходили с территории лагеря и налетали на раскинувшиеся неподалеку колхозные поля. Ели все подряд: виноград с чесноком, кукурузу с перцем ... Подножный корм был явно предпочтительней. После отбоя, уже лежа в палатах под байки прошедшего дня, хорошо шел десерт из абрикосовой зубной пасты… И только один пионер ел, и не одну порцию а несколько, в столовой. Был он из города Камышина и пояснял нам несмышленым юным ленинцам из центральных и крупных городов, что в их городе почти не бывает мяса и колбасы, а потому все о-о-очень вкусно!
И вот наставал долгожданный вечер. Сорок хлюпиков нашего отряда носились друг за другом по танцплощадке, передразнивали знакомых и незнакомых, отчаянно размахивали руками и ногами, изображая танцы. Зато как горели глаза, когда объявляли медленный танец и голос Александра Лосева старательно и кайфово выводил: «Песни у людей разные, а моя одна на века. Звездочка моя ясная, как ты от меня далека». Или же: «С целым миром спорить я готов, я готов поклясться головою. В том, что есть глаза у всех цветов, и они глядят на нас с тобою». Медляки танцевали на расстоянии вытянутых рук. Прижиматься друг к другу считалось вызывающей и непростительной смелостью.

Через двадцать лет я встретился с Александром Лосевым в помещении первой частной компании шоу-бизнеса «Biz Enterprises» Бориса Зосимова, у которого я поначалу работал пресс-атташе, а затем еще в течение нескольких лет был его советником по СМИ.
Лосев и тогда оставался легендой, а для нас останется ей в истории музыки навсегда. Он не был похож на пафосного человека, хотя вся огромная страна знала его в лицо, а многочисленные поклонницы денно и нощно годами дежурили у его подъезда.

Наша встреча произошла самым обычным образом. В приемной у «папы Бориса» (именно стаким ударением, а не иначе: слушай одноименную, посвященную шефу, песню группы «Скандал», диск «Бэк ин Ю эСэС а», Magic Records) мы просто, что называется, столкнулись нос к носу и сходу зацепились языками. Сидя в больших кожаных креслах приемной президента, мы наперебой вспоминали ярких музыкантов конца семидесятых, прохаживались по гастрольной жизни. Из всех «рассказок» я запомнил только одну, о том, как во время гастролей по Колумбии у Лосева украли сумку, в которой помимо денег и ключей от квартиры был коробок с травкой. Озвучив обстоятельство, что у российского музыканта украли кошелек и запас кайфа одному из повстречавшихся на улочке Боготы местных жителей, Лосев немедленно был препровожден к местному пахану. Денег и ключей от квартиры тот естественно вернуть уже не смог, но в знак компенсации за «причиненные неудобства» щедро вознаградил музыканта местным кумаром. От яркого впечатления о колумбийской столице, глаза Александра Лосева заблестели и он перенесся в какое-то свое измерение. Когда «папа Борис» освободился, Лосев надолго застрял в его кабинете, а когда вышел оттуда я спросил, куда можно ему позвонить. «Вот», - сказал он, протягивая свою визитную карточку, на которой значилось: «Александр Лосев - поп-звезда, без адреса и телефона».

Больше мы никогда не виделись. Потом мне рассказали о смерти его сына, умершего от передозировки наркотиков и о том, что отец в своем безутешном горе начал очень быстро спиваться, употребляя спиртное с кем ни попадя. Однажды, включив телевизор, я увидел его в программе «Старая квартира». По всему чувствовалось, что выйти на сцену его просто заставили. Несмотря на то, что в группе переиграло целое соцветие музыкантов, действительно, что за «Цветы» без Лосева? С экрана основатель «Цветов» Стас Намин рассказывал про то, как все начиналось и про то, как «Цветы» были «советскими «Битлз». В перерывах звучали музыкальные номера. Сильно ссутулившийся с крупными каплями пота на лбу Лосев с трудом пел «под фанеру», а пальцы рук безудержно дрожали в попытке изобразить игру на бас-гитаре. Из зала, под проплывающую над сводами «звездочку мою ясную», на него растерянно смотрели повзрослевшие поклонницы, обычные экс-советские женщины, пришедшие на встречу со светлым символом своей молодости, а увидевшие одряхлевшего и почти опустившегося кумира. Откуда им было знать…
Телеграммы из детства №1; №2